Free bilingual books

Manifest der Kommunistischen Partei
Karl Marx
(1848)

Downloading books is available only for authorized users


Downloading books is available only for authorized users


Downloading books is available only for authorized users

The Communist Manifesto Манифест Коммунистической партии
I. BOURGEOIS AND PROLETARIANSI. Буржуа и пролетарии
The history of all hitherto existing societies is the history of class
struggles.

Freeman and slave, patrician and plebeian, lord and serf, guild-master
and journeyman, in a word, oppressor and oppressed, stood in constant
opposition to one another, carried on an uninterrupted, now hidden, now
open fight, a fight that each time ended, either in a revolutionary
re-constitution of society at large, or in the common ruin of the
contending classes.

In the earlier epochs of history, we find almost everywhere a
complicated arrangement of society into various orders, a manifold
gradation of social rank. In ancient Rome we have patricians, knights,
plebeians, slaves; in the Middle Ages, feudal lords, vassals,
guild-masters, journeymen, apprentices, serfs; in almost all of these
classes, again, subordinate gradations.

The modern bourgeois society that has sprouted from the ruins of feudal
society has not done away with class antagonisms. It has but
established new classes, new conditions of oppression, new forms of
struggle in place of the old ones. Our epoch, the epoch of the
bourgeoisie, possesses, however, this distinctive feature: it has
simplified the class antagonisms. Society as a whole is more and more
splitting up into two great hostile camps, into two great classes,
directly facing each other: Bourgeoisie and Proletariat.

From the serfs of the Middle Ages sprang the chartered burghers of the
earliest towns. From these burgesses the first elements of the
bourgeoisie were developed.

The discovery of America, the rounding of the Cape, opened up fresh
ground for the rising bourgeoisie. The East-Indian and Chinese markets,
the colonisation of America, trade with the colonies, the increase in
the means of exchange and in commodities generally, gave to commerce,
to navigation, to industry, an impulse never before known, and thereby,
to the revolutionary element in the tottering feudal society, a rapid
development.

The feudal system of industry, under which industrial production was
monopolised by closed guilds, now no longer sufficed for the growing
wants of the new markets. The manufacturing system took its place. The
guild-masters were pushed on one side by the manufacturing middle
class; division of labour between the different corporate guilds
vanished in the face of division of labour in each single workshop.

Meantime the markets kept ever growing, the demand ever rising. Even
manufacture no longer sufficed. Thereupon, steam and machinery
revolutionised industrial production. The place of manufacture was
taken by the giant, Modern Industry, the place of the industrial middle
class, by industrial millionaires, the leaders of whole industrial
armies, the modern bourgeois.

Modern industry has established the world-market, for which the
discovery of America paved the way. This market has given an immense
development to commerce, to navigation, to communication by land. This
development has, in its time, reacted on the extension of industry; and
in proportion as industry, commerce, navigation, railways extended, in
the same proportion the bourgeoisie developed, increased its capital,
and pushed into the background every class handed down from the Middle
Ages.

We see, therefore, how the modern bourgeoisie is itself the product of
a long course of development, of a series of revolutions in the modes
of production and of exchange.

Each step in the development of the bourgeoisie was accompanied by a
corresponding political advance of that class. An oppressed class under
the sway of the feudal nobility, an armed and self-governing
association in the mediaeval commune; here independent urban republic
(as in Italy and Germany), there taxable “third estate” of the monarchy
(as in France), afterwards, in the period of manufacture proper,
serving either the semi-feudal or the absolute monarchy as a
counterpoise against the nobility, and, in fact, corner-stone of the
great monarchies in general, the bourgeoisie has at last, since the
establishment of Modern Industry and of the world-market, conquered for
itself, in the modern representative State, exclusive political sway.
The executive of the modern State is but a committee for managing the
common affairs of the whole bourgeoisie.

The bourgeoisie, historically, has played a most revolutionary part.

The bourgeoisie, wherever it has got the upper hand, has put an end to
all feudal, patriarchal, idyllic relations. It has pitilessly torn
asunder the motley feudal ties that bound man to his “natural
superiors,” and has left remaining no other nexus between man and man
than naked self-interest, than callous “cash payment.” It has drowned
the most heavenly ecstasies of religious fervour, of chivalrous
enthusiasm, of philistine sentimentalism, in the icy water of
egotistical calculation. It has resolved personal worth into exchange
value, and in place of the numberless and indefeasible chartered
freedoms, has set up that single, unconscionable freedom—Free Trade. In
one word, for exploitation, veiled by religious and political
illusions, naked, shameless, direct, brutal exploitation.

The bourgeoisie has stripped of its halo every occupation hitherto
honoured and looked up to with reverent awe. It has converted the
physician, the lawyer, the priest, the poet, the man of science, into
its paid wage labourers.

The bourgeoisie has torn away from the family its sentimental veil, and
has reduced the family relation to a mere money relation.

The bourgeoisie has disclosed how it came to pass that the brutal
display of vigour in the Middle Ages, which Reactionists so much
admire, found its fitting complement in the most slothful indolence. It
has been the first to show what man’s activity can bring about. It has
accomplished wonders far surpassing Egyptian pyramids, Roman aqueducts,
and Gothic cathedrals; it has conducted expeditions that put in the
shade all former Exoduses of nations and crusades.

The bourgeoisie cannot exist without constantly revolutionising the
instruments of production, and thereby the relations of production, and
with them the whole relations of society. Conservation of the old modes
of production in unaltered form, was, on the contrary, the first
condition of existence for all earlier industrial classes. Constant
revolutionising of production, uninterrupted disturbance of all social
conditions, everlasting uncertainty and agitation distinguish the
bourgeois epoch from all earlier ones. All fixed, fast-frozen
relations, with their train of ancient and venerable prejudices and
opinions, are swept away, all new-formed ones become antiquated before
they can ossify. All that is solid melts into air, all that is holy is
profaned, and man is at last compelled to face with sober senses, his
real conditions of life, and his relations with his kind.

The need of a constantly expanding market for its products chases the
bourgeoisie over the whole surface of the globe. It must nestle
everywhere, settle everywhere, establish connexions everywhere.

The bourgeoisie has through its exploitation of the world-market given
a cosmopolitan character to production and consumption in every
country. To the great chagrin of Reactionists, it has drawn from under
the feet of industry the national ground on which it stood. All
old-established national industries have been destroyed or are daily
being destroyed. They are dislodged by new industries, whose
introduction becomes a life and death question for all civilised
nations, by industries that no longer work up indigenous raw material,
but raw material drawn from the remotest zones; industries whose
products are consumed, not only at home, but in every quarter of the
globe. In place of the old wants, satisfied by the productions of the
country, we find new wants, requiring for their satisfaction the
products of distant lands and climes. In place of the old local and
national seclusion and self-sufficiency, we have intercourse in every
direction, universal inter-dependence of nations. And as in material,
so also in intellectual production. The intellectual creations of
individual nations become common property. National one-sidedness and
narrow-mindedness become more and more impossible, and from the
numerous national and local literatures, there arises a world
literature.

The bourgeoisie, by the rapid improvement of all instruments of
production, by the immensely facilitated means of communication, draws
all, even the most barbarian, nations into civilisation. The cheap
prices of its commodities are the heavy artillery with which it batters
down all Chinese walls, with which it forces the barbarians’ intensely
obstinate hatred of foreigners to capitulate. It compels all nations,
on pain of extinction, to adopt the bourgeois mode of production; it
compels them to introduce what it calls civilisation into their midst,
_i.e_., to become bourgeois themselves. In one word, it creates a world
after its own image.

The bourgeoisie has subjected the country to the rule of the towns. It
has created enormous cities, has greatly increased the urban population
as compared with the rural, and has thus rescued a considerable part of
the population from the idiocy of rural life. Just as it has made the
country dependent on the towns, so it has made barbarian and
semi-barbarian countries dependent on the civilised ones, nations of
peasants on nations of bourgeois, the East on the West.

The bourgeoisie keeps more and more doing away with the scattered state
of the population, of the means of production, and of property. It has
agglomerated production, and has concentrated property in a few hands.
The necessary consequence of this was political centralisation.
Independent, or but loosely connected provinces, with separate
interests, laws, governments and systems of taxation, became lumped
together into one nation, with one government, one code of laws, one
national class-interest, one frontier and one customs-tariff. The
bourgeoisie, during its rule of scarce one hundred years, has created
more massive and more colossal productive forces than have all
preceding generations together. Subjection of Nature’s forces to man,
machinery, application of chemistry to industry and agriculture,
steam-navigation, railways, electric telegraphs, clearing of whole
continents for cultivation, canalisation of rivers, whole populations
conjured out of the ground—what earlier century had even a presentiment
that such productive forces slumbered in the lap of social labour?

We see then: the means of production and of exchange, on whose
foundation the bourgeoisie built itself up, were generated in feudal
society. At a certain stage in the development of these means of
production and of exchange, the conditions under which feudal society
produced and exchanged, the feudal organisation of agriculture and
manufacturing industry, in one word, the feudal relations of property
became no longer compatible with the already developed productive
forces; they became so many fetters. They had to be burst asunder; they
were burst asunder.

Into their place stepped free competition, accompanied by a social and
political constitution adapted to it, and by the economical and
political sway of the bourgeois class.

A similar movement is going on before our own eyes. Modern bourgeois
society with its relations of production, of exchange and of property,
a society that has conjured up such gigantic means of production and of
exchange, is like the sorcerer, who is no longer able to control the
powers of the nether world whom he has called up by his spells. For
many a decade past the history of industry and commerce is but the
history of the revolt of modern productive forces against modern
conditions of production, against the property relations that are the
conditions for the existence of the bourgeoisie and of its rule. It is
enough to mention the commercial crises that by their periodical return
put on its trial, each time more threateningly, the existence of the
entire bourgeois society. In these crises a great part not only of the
existing products, but also of the previously created productive
forces, are periodically destroyed. In these crises there breaks out an
epidemic that, in all earlier epochs, would have seemed an
absurdity—the epidemic of over-production. Society suddenly finds
itself put back into a state of momentary barbarism; it appears as if a
famine, a universal war of devastation had cut off the supply of every
means of subsistence; industry and commerce seem to be destroyed; and
why? Because there is too much civilisation, too much means of
subsistence, too much industry, too much commerce. The productive
forces at the disposal of society no longer tend to further the
development of the conditions of bourgeois property; on the contrary,
they have become too powerful for these conditions, by which they are
fettered, and so soon as they overcome these fetters, they bring
disorder into the whole of bourgeois society, endanger the existence of
bourgeois property. The conditions of bourgeois society are too narrow
to comprise the wealth created by them. And how does the bourgeoisie
get over these crises? On the one hand inforced destruction of a mass
of productive forces; on the other, by the conquest of new markets, and
by the more thorough exploitation of the old ones. That is to say, by
paving the way for more extensive and more destructive crises, and by
diminishing the means whereby crises are prevented.

The weapons with which the bourgeoisie felled feudalism to the ground
are now turned against the bourgeoisie itself.

But not only has the bourgeoisie forged the weapons that bring death to
itself; it has also called into existence the men who are to wield
those weapons—the modern working class—the proletarians.

In proportion as the bourgeoisie, _i.e_., capital, is developed, in the
same proportion is the proletariat, the modern working class,
developed—a class of labourers, who live only so long as they find
work, and who find work only so long as their labour increases capital.
These labourers, who must sell themselves piece-meal, are a commodity,
like every other article of commerce, and are consequently exposed to
all the vicissitudes of competition, to all the fluctuations of the
market.

Owing to the extensive use of machinery and to division of labour, the
work of the proletarians has lost all individual character, and
consequently, all charm for the workman. He becomes an appendage of the
machine, and it is only the most simple, most monotonous, and most
easily acquired knack, that is required of him. Hence, the cost of
production of a workman is restricted, almost entirely, to the means of
subsistence that he requires for his maintenance, and for the
propagation of his race. But the price of a commodity, and therefore
also of labour, is equal to its cost of production. In proportion
therefore, as the repulsiveness of the work increases, the wage
decreases. Nay more, in proportion as the use of machinery and division
of labour increases, in the same proportion the burden of toil also
increases, whether by prolongation of the working hours, by increase of
the work exacted in a given time or by increased speed of the
machinery, etc.

Modern industry has converted the little workshop of the patriarchal
master into the great factory of the industrial capitalist. Masses of
labourers, crowded into the factory, are organised like soldiers. As
privates of the industrial army they are placed under the command of a
perfect hierarchy of officers and sergeants. Not only are they slaves
of the bourgeois class, and of the bourgeois State; they are daily and
hourly enslaved by the machine, by the over-looker, and, above all, by
the individual bourgeois manufacturer himself. The more openly this
despotism proclaims gain to be its end and aim, the more petty, the
more hateful and the more embittering it is.

The less the skill and exertion of strength implied in manual labour,
in other words, the more modern industry becomes developed, the more is
the labour of men superseded by that of women. Differences of age and
sex have no longer any distinctive social validity for the working
class. All are instruments of labour, more or less expensive to use,
according to their age and sex.

No sooner is the exploitation of the labourer by the manufacturer, so
far at an end, that he receives his wages in cash, than he is set upon
by the other portions of the bourgeoisie, the landlord, the shopkeeper,
the pawnbroker, etc.

The lower strata of the middle class—the small tradespeople,
shopkeepers, retired tradesmen generally, the handicraftsmen and
peasants—all these sink gradually into the proletariat, partly because
their diminutive capital does not suffice for the scale on which Modern
Industry is carried on, and is swamped in the competition with the
large capitalists, partly because their specialized skill is rendered
worthless by the new methods of production. Thus the proletariat is
recruited from all classes of the population.

The proletariat goes through various stages of development. With its
birth begins its struggle with the bourgeoisie. At first the contest is
carried on by individual labourers, then by the workpeople of a
factory, then by the operatives of one trade, in one locality, against
the individual bourgeois who directly exploits them. They direct their
attacks not against the bourgeois conditions of production, but against
the instruments of production themselves; they destroy imported wares
that compete with their labour, they smash to pieces machinery, they
set factories ablaze, they seek to restore by force the vanished status
of the workman of the Middle Ages.

At this stage the labourers still form an incoherent mass scattered
over the whole country, and broken up by their mutual competition. If
anywhere they unite to form more compact bodies, this is not yet the
consequence of their own active union, but of the union of the
bourgeoisie, which class, in order to attain its own political ends, is
compelled to set the whole proletariat in motion, and is moreover yet,
for a time, able to do so. At this stage, therefore, the proletarians
do not fight their enemies, but the enemies of their enemies, the
remnants of absolute monarchy, the landowners, the non-industrial
bourgeois, the petty bourgeoisie. Thus the whole historical movement is
concentrated in the hands of the bourgeoisie; every victory so obtained
is a victory for the bourgeoisie.

But with the development of industry the proletariat not only increases
in number; it becomes concentrated in greater masses, its strength
grows, and it feels that strength more. The various interests and
conditions of life within the ranks of the proletariat are more and
more equalised, in proportion as machinery obliterates all distinctions
of labour, and nearly everywhere reduces wages to the same low level.
The growing competition among the bourgeois, and the resulting
commercial crises, make the wages of the workers ever more fluctuating.
The unceasing improvement of machinery, ever more rapidly developing,
makes their livelihood more and more precarious; the collisions between
individual workmen and individual bourgeois take more and more the
character of collisions between two classes. Thereupon the workers
begin to form combinations (Trades Unions) against the bourgeois; they
club together in order to keep up the rate of wages; they found
permanent associations in order to make provision beforehand for these
occasional revolts. Here and there the contest breaks out into riots.

Now and then the workers are victorious, but only for a time. The real
fruit of their battles lies, not in the immediate result, but in the
ever-expanding union of the workers. This union is helped on by the
improved means of communication that are created by modern industry and
that place the workers of different localities in contact with one
another. It was just this contact that was needed to centralise the
numerous local struggles, all of the same character, into one national
struggle between classes. But every class struggle is a political
struggle. And that union, to attain which the burghers of the Middle
Ages, with their miserable highways, required centuries, the modern
proletarians, thanks to railways, achieve in a few years.

This organisation of the proletarians into a class, and consequently
into a political party, is continually being upset again by the
competition between the workers themselves. But it ever rises up again,
stronger, firmer, mightier. It compels legislative recognition of
particular interests of the workers, by taking advantage of the
divisions among the bourgeoisie itself. Thus the ten-hours’ bill in
England was carried.

Altogether collisions between the classes of the old society further,
in many ways, the course of development of the proletariat. The
bourgeoisie finds itself involved in a constant battle. At first with
the aristocracy; later on, with those portions of the bourgeoisie
itself, whose interests have become antagonistic to the progress of
industry; at all times, with the bourgeoisie of foreign countries. In
all these battles it sees itself compelled to appeal to the
proletariat, to ask for its help, and thus, to drag it into the
political arena. The bourgeoisie itself, therefore, supplies the
proletariat with its own instruments of political and general
education, in other words, it furnishes the proletariat with weapons
for fighting the bourgeoisie.

Further, as we have already seen, entire sections of the ruling classes
are, by the advance of industry, precipitated into the proletariat, or
are at least threatened in their conditions of existence. These also
supply the proletariat with fresh elements of enlightenment and
progress.

Finally, in times when the class struggle nears the decisive hour, the
process of dissolution going on within the ruling class, in fact within
the whole range of society, assumes such a violent, glaring character,
that a small section of the ruling class cuts itself adrift, and joins
the revolutionary class, the class that holds the future in its hands.
Just as, therefore, at an earlier period, a section of the nobility
went over to the bourgeoisie, so now a portion of the bourgeoisie goes
over to the proletariat, and in particular, a portion of the bourgeois
ideologists, who have raised themselves to the level of comprehending
theoretically the historical movement as a whole.

Of all the classes that stand face to face with the bourgeoisie today,
the proletariat alone is a really revolutionary class. The other
classes decay and finally disappear in the face of Modern Industry; the
proletariat is its special and essential product. The lower middle
class, the small manufacturer, the shopkeeper, the artisan, the
peasant, all these fight against the bourgeoisie, to save from
extinction their existence as fractions of the middle class. They are
therefore not revolutionary, but conservative. Nay more, they are
reactionary, for they try to roll back the wheel of history. If by
chance they are revolutionary, they are so only in view of their
impending transfer into the proletariat, they thus defend not their
present, but their future interests, they desert their own standpoint
to place themselves at that of the proletariat.

The “dangerous class,” the social scum, that passively rotting mass
thrown off by the lowest layers of old society, may, here and there, be
swept into the movement by a proletarian revolution; its conditions of
life, however, prepare it far more for the part of a bribed tool of
reactionary intrigue.

In the conditions of the proletariat, those of old society at large are
already virtually swamped. The proletarian is without property; his
relation to his wife and children has no longer anything in common with
the bourgeois family-relations; modern industrial labour, modern
subjection to capital, the same in England as in France, in America as
in Germany, has stripped him of every trace of national character. Law,
morality, religion, are to him so many bourgeois prejudices, behind
which lurk in ambush just as many bourgeois interests.

All the preceding classes that got the upper hand, sought to fortify
their already acquired status by subjecting society at large to their
conditions of appropriation. The proletarians cannot become masters of
the productive forces of society, except by abolishing their own
previous mode of appropriation, and thereby also every other previous
mode of appropriation. They have nothing of their own to secure and to
fortify; their mission is to destroy all previous securities for, and
insurances of, individual property.

All previous historical movements were movements of minorities, or in
the interests of minorities. The proletarian movement is the
self-conscious, independent movement of the immense majority, in the
interests of the immense majority. The proletariat, the lowest stratum
of our present society, cannot stir, cannot raise itself up, without
the whole superincumbent strata of official society being sprung into
the air.

Though not in substance, yet in form, the struggle of the proletariat
with the bourgeoisie is at first a national struggle. The proletariat
of each country must, of course, first of all settle matters with its
own bourgeoisie.

In depicting the most general phases of the development of the
proletariat, we traced the more or less veiled civil war, raging within
existing society, up to the point where that war breaks out into open
revolution, and where the violent overthrow of the bourgeoisie lays the
foundation for the sway of the proletariat.

Hitherto, every form of society has been based, as we have already
seen, on the antagonism of oppressing and oppressed classes. But in
order to oppress a class, certain conditions must be assured to it
under which it can, at least, continue its slavish existence. The serf,
in the period of serfdom, raised himself to membership in the commune,
just as the petty bourgeois, under the yoke of feudal absolutism,
managed to develop into a bourgeois. The modern laborer, on the
contrary, instead of rising with the progress of industry, sinks deeper
and deeper below the conditions of existence of his own class. He
becomes a pauper, and pauperism develops more rapidly than population
and wealth. And here it becomes evident, that the bourgeoisie is unfit
any longer to be the ruling class in society, and to impose its
conditions of existence upon society as an over-riding law. It is unfit
to rule because it is incompetent to assure an existence to its slave
within his slavery, because it cannot help letting him sink into such a
state, that it has to feed him, instead of being fed by him. Society
can no longer live under this bourgeoisie, in other words, its
existence is no longer compatible with society.

The essential condition for the existence, and for the sway of the
bourgeois class, is the formation and augmentation of capital; the
condition for capital is wage-labour. Wage-labour rests exclusively on
competition between the laborers. The advance of industry, whose
involuntary promoter is the bourgeoisie, replaces the isolation of the
labourers, due to competition, by their revolutionary combination, due
to association. The development of Modern Industry, therefore, cuts
from under its feet the very foundation on which the bourgeoisie
produces and appropriates products. What the bourgeoisie, therefore,
produces, above all, is its own grave-diggers. Its fall and the victory
of the proletariat are equally inevitable.


История всех до сих пор существовавших обществ[1] была историей борьбы классов.




Свободный и раб, патриций и плебей, помещик и крепостной, мастер [5] и подмастерье, короче, угнетающий и угнетаемый находились в вечном антагонизме друг к другу, вели непрерывную, то скрытую, то явную борьбу, всегда кончавшуюся революционным переустройством всего общественного здания или общей гибелью борющихся классов.

В предшествующие исторические эпохи мы находим почти повсюду полное расчленение общества на различные сословия, – целую лестницу различных общественных положений. В Древнем Риме мы встречаем патрициев, всадников, плебеев, рабов; в средние века – феодальных господ, вассалов, цеховых мастеров, подмастерьев, крепостных, и к тому же почти в каждом из этих классов – еще особые градации.
Вышедшее из недр погибшего феодального общества современное буржуазное общество не уничтожило классовых противоречий. Оно только поставило новые классы, новые условия угнетения и новые формы борьбы на место старых.
Наша эпоха, эпоха буржуазии, отличается, однако, тем, что она упростила классовые противоречия: общество все более и более раскалывается на два большие враждебные лагеря, на два большие, стоящие друг против друга, класса – буржуазию и пролетариат.
Из крепостных средневековья вышло свободное население первых городов; из этого сословия горожан развились первые элементы буржуазии.
Открытие Америки и морского пути вокруг Африки создало для подымающейся буржуазии новое поле деятельности. Ост-индский и китайский рынки, колонизация Америки, обмен с колониями, увеличение количества средств обмена и товаров вообще дали неслыханный до тех пор толчок торговле, мореплаванию, промышленности и тем самым вызвали в распадавшемся феодальном обществе быстрое развитие революционного элемента.
Прежняя феодальная, или цеховая, организация промышленности более не могла удовлетворить спроса, возраставшего вместе с новыми рынками. Место ее заняла мануфактура. Цеховые мастера были вытеснены промышленным средним сословием; разделение труда между различными корпорациями исчезло, уступив место разделению труда внутри отдельной мастерской.
Но рынки все росли, спрос все увеличивался. Удовлетворить его не могла уже и мануфактура. Тогда пар и машина произвели революцию в промышленности. Место мануфактуры заняла современная крупная промышленность, место промышленного среднего сословия заняли миллионеры-промышленники, предводители целых промышленных армий, современные буржуа.
Крупная промышленность создала всемирный рынок, подготовленный открытием Америки. Всемирный рынок вызвал колоссальное развитие торговли, мореплавания и средств сухопутного сообщения. Это в свою очередь оказало воздействие на расширение промышленности, и в той же мере, в какой росли промышленность, торговля, мореплавание, железные дороги, развивалась буржуазия, она увеличивала свои капиталы и оттесняла на задний план все классы, унаследованные от средневековья.
Мы видим, таким образом, что современная буржуазия сама является продуктом длительного процесса развития, ряда переворотов в способе производства и обмена.
Каждая из этих ступеней развития буржуазии сопровождалась соответствующим политическим успехом. Угнетенное сословие при господстве феодалов, вооруженная и самоуправляющаяся ассоциация в коммуне[6], тут – независимая городская республика, там – третье, податное сословие монархии[7], затем, в период мануфактуры, – противовес дворянству в сословной или в абсолютной монархии и главная основа крупных монархий вообще, наконец, со времени установления крупной промышленности и всемирного рынка, она завоевала себе исключительное политическое господство в современном представительном государстве. Современная государственная власть – это только комитет, управляющий общими делами всего класса буржуазии.


Буржуазия сыграла в истории чрезвычайно революционную роль.
Буржуазия, повсюду, где она достигла господства, разрушила все феодальные, патриархальные, идиллические отношения. Безжалостно разорвала она пестрые феодальные путы, привязывавшие человека к его «естественным повелителям», и не оставила между людьми никакой другой связи, кроме голого интереса, бессердечного «чистогана». В ледяной воде эгоистического расчета потопила она священный трепет религиозного экстаза, рыцарского энтузиазма, мещанской сентиментальности. Она превратила личное достоинство человека в меновую стоимость и поставила на место бесчисленных пожалованных и благоприобретенных свобод одну бессовестную свободу торговли. Словом, эксплуатацию, прикрытую религиозными и политическими иллюзиями, она заменила эксплуатацией открытой, бесстыдной, прямой, черствой.
Буржуазия лишила священного ореола все роды деятельности, которые до тех пор считались почетными и на которые смотрели с благоговейным трепетом. Врача, юриста, священника, поэта, человека науки она превратила в своих платных наемных работников.
Буржуазия сорвала с семейных отношений их трогательно-сентиментальный покров и свела их к чисто денежным отношениям.
Буржуазия показала, что грубое проявление силы в средние века, вызывающее такое восхищение у реакционеров, находило себе естественное дополнение в лени и неподвижности. Она впервые показала, чего может достигнуть человеческая деятельность. Она создала чудеса искусства, но совсем иного рода, чем египетские пирамиды, римские водопроводы и готические соборы; она совершила совсем иные походы, чем переселение народов и крестовые походы.
Буржуазия не может существовать, не вызывая постоянно переворотов в орудиях производства, не революционизируя, следовательно, производственных отношений, а стало быть, и всей совокупности общественных отношений. Напротив, первым условием существования всех прежних промышленных классов было сохранение старого способа производства в неизменном виде. Беспрестанные перевороты в производстве, непрерывное потрясение всех общественных отношений, вечная неуверенность и движение отличают буржуазную эпоху от всех других. Все застывшие, покрывшиеся ржавчиной отношения, вместе с сопутствующими им, веками освященными представлениями и воззрениями, разрушаются, все возникающие вновь оказываются устарелыми, прежде чем успевают окостенеть. Все сословное и застойное исчезает, все священное оскверняется, и люди приходят, наконец, к необходимости взглянуть трезвыми глазами на свое жизненное положение и свои взаимные отношения.
Потребность в постоянно увеличивающемся сбыте продуктов гонит буржуазию по всему земному шару. Всюду должна она внедриться, всюду обосноваться, всюду установить связи.
Буржуазия путем эксплуатации всемирного рынка сделала производство и потребление всех стран космополитическим. К великому огорчению реакционеров она вырвала из-под ног промышленности национальную почву. Исконные национальные отрасли промышленности уничтожены и продолжают уничтожаться с каждым днем. Их вытесняют новые отрасли промышленности, введение которых становится вопросом жизни для всех цивилизованных наций, – отрасли, перерабатывающие уже не местное сырье, а сырье, привозимое из самых отдаленных областей земного шара, и вырабатывающие фабричные продукты, потребляемые не только внутри данной страны, но и во всех частях света. Вместо старых потребностей, удовлетворявшихся отечественными продуктами, возникают новые, для удовлетворения которых требуются продукты самых отдаленных стран и самых различных климатов. На смену старой местной и национальной замкнутости и существованию за счет продуктов собственного производства приходит всесторонняя связь и всесторонняя зависимость наций друг от друга. Это в равной мере относится как к материальному, так и к духовному производству. Плоды духовной деятельности отдельных наций становятся общим достоянием. Национальная односторонность и ограниченность становятся все более и более невозможными, и из множества национальных и местных литератур образуется одна всемирная литература.
Буржуазия быстрым усовершенствованием всех орудий производства и бесконечным облегчением средств сообщения вовлекает в цивилизацию все, даже самые варварские, нации. Дешевые цены ее товаров – вот та тяжелая артиллерия, с помощью которой она разрушает все китайские стены и принуждает к капитуляции самую упорную ненависть варваров к иностранцам. Под страхом гибели заставляет она все нации принять буржуазный способ производства, заставляет их вводить у себя так называемую цивилизацию, т. е. становиться буржуа. Словом, она создает себе мир по своему образу и подобию.
Буржуазия подчинила деревню господству города. Она создала огромные города, в высокой степени увеличила численность городского населения по сравнению с сельским и вырвала таким образом значительную часть населения из идиотизма деревенской жизни. Так же как деревню она сделала зависимой от города, так варварские и полуварварские страны она поставила в зависимость от стран цивилизованных, крестьянские народы – от буржуазных народов, Восток – от Запада.
Буржуазия все более и более уничтожает раздробленность средств производства, собственности и населения. Она сгустила население, централизовала средства производства, концентрировала собственность в руках немногих. Необходимым следствием этого была политическая централизация. Независимые, связанные почти только союзными отношениями области с различными интересами, законами, правительствами и таможенными пошлинами, оказались сплоченными в одну нацию, с одним правительством, с одним законодательством, с одним национальным классовым интересом, с одной таможенной границей.
Буржуазия менее чем за сто лет своего классового господства создала более многочисленные и более грандиозные производительные силы, чем все предшествовавшие поколения, вместе взятые. Покорение сил природы, машинное производство, применение химии в промышленности и земледелии, пароходство, железные дороги, электрический телеграф, освоение для земледелия целых частей света, приспособление рек для судоходства, целые, словно вызванные из-под земли, массы населения, – какое из прежних столетий могло подозревать, что такие производительные силы дремлют в недрах общественного труда!
Итак, мы видели, что средства производства и обмена, на основе которых сложилась буржуазия, были созданы в феодальном обществе. На известной ступени развития этих средств производства и обмена отношения, в которых происходили производство и обмен феодального общества, феодальная организация земледелия и промышленности, одним словом, феодальные отношения собственности, уже перестали соответствовать развившимся производительным силам. Они тормозили производство, вместо того чтобы его развивать. Они превратились в его оковы. Их необходимо было разбить, и они были разбиты.
Место их заняла свободная конкуренция, с соответствующим ей общественным и политическим строем, с экономическим и политическим господством класса буржуазии.
Подобное же движение совершается на наших глазах. Современное буржуазное общество, с его буржуазными отношениями производства и обмена, буржуазными отношениями собственности, создавшее как бы по волшебству столь могущественные средства производства и обмена, походит на волшебника, который не в состоянии более справиться с подземными силами, вызванными его заклинаниями. Вот уже несколько десятилетий история промышленности и торговли представляет собой лишь историю возмущения современных производительных сил против современных производственных отношений, против тех отношений собственности, которые являются условием существования буржуазии и ее господства. Достаточно указать на торговые кризисы, которые, возвращаясь периодически, все более и более грозно ставят под вопрос существование всего буржуазного общества. Во время торговых кризисов каждый раз уничтожается значительная часть не только изготовленных продуктов, но даже созданных уже производительных сил. Во время кризисов разражается общественная эпидемия, которая всем предшествующим эпохам показалась бы нелепостью, – эпидемия перепроизводства. Общество оказывается вдруг отброшенным назад к состоянию внезапно наступившего варварства, как будто голод, всеобщая опустошительная война лишили его всех жизненных средств; кажется, что промышленность, торговля уничтожены, – и почему? Потому, что общество обладает слишком большой цивилизацией, имеет слишком много жизненных средств, располагает слишком большой промышленностью и торговлей. Производительные силы, находящиеся в его распоряжении, не служат более развитию буржуазных отношений собственности; напротив, они стали непомерно велики для этих отношений, буржуазные отношения задерживают их развитие; и когда производительные силы начинают преодолевать эти преграды, они приводят в расстройство все буржуазное общество, ставят под угрозу существование буржуазной собственности. Буржуазные отношения стали слишком узкими, чтобы вместить созданное ими богатство. – Каким путем преодолевает буржуазия кризисы? С одной стороны, путем вынужденного уничтожения целой массы производительных сил, с другой стороны, путем завоевания новых рынков и более основательной эксплуатации старых. Чем же, следовательно? Тем, что она подготовляет более всесторонние и более сокрушительные кризисы и уменьшает средства противодействия им.
Оружие, которым буржуазия ниспровергла феодализм, направляется теперь против самой буржуазии.
Но буржуазия не только выковала оружие, несущее ей смерть; она породила и людей, которые направят против нее это оружие, – современных рабочих, пролетариев.
В той же самой степени, в какой развивается буржуазия, т. е. капитал, развивается и пролетариат, класс современных рабочих, которые только тогда и могут существовать, когда находят работу, а находят ее лишь до тех пор, пока их труд увеличивает капитал. Эти рабочие, вынужденные продавать себя поштучно, представляют собой такой же товар, как и всякий другой предмет торговли, а потому в равной мере подвержены всем случайностям конкуренции, всем колебаниям рынка.
Вследствие возрастающего применения машин и разделения труда, труд пролетариев утратил всякий самостоятельный характер, а вместе с тем и всякую привлекательность для рабочего. Рабочий становится простым придатком машины, от него требуются только самые простые, самые однообразные, легче всего усваиваемые приемы. Издержки на рабочего сводятся поэтому почти исключительно к жизненным средствам, необходимым для его содержания и продолжения его рода. Но цена всякого товара, а следовательно и труда[8], равна издержкам его производства. Поэтому в той же самой мере, в какой растет непривлекательность труда, уменьшается заработная плата. Больше того: в той же мере, в какой возрастает применение машин и разделение труда, возрастает и количество труда, за счет ли увеличения числа рабочих часов, или же вследствие увеличения количества труда, требуемого в каждый данный промежуток времени, ускорения хода машин и т. д.

Современная промышленность превратила маленькую мастерскую патриархального мастера в крупную фабрику промышленного капиталиста. Массы рабочих, скученные на фабрике, организуются по-солдатски. Как рядовые промышленной армии, они ставятся под надзор целой иерархии унтер-офицеров и офицеров. Они – рабы не только класса буржуазии, буржуазного государства, ежедневно и ежечасно порабощает их машина, надсмотрщик и прежде всего сам отдельный буржуа-фабрикант. Эта деспотия тем мелочнее, ненавистнее, она тем больше ожесточает, чем откровеннее ее целью провозглашается нажива.
Чем менее искусства и силы требует ручной труд, т. е. чем более развивается современная промышленность, тем более мужской труд вытесняется женским и детским. По отношению к рабочему классу различия пола и возраста утрачивают всякое общественное значение. Существуют лишь рабочие инструменты, требующие различных издержек в зависимости от возраста и пола.
Когда заканчивается эксплуатация рабочего фабрикантом и рабочий получает, наконец, наличными свою заработную плату, на него набрасываются другие части буржуазии – домовладелец, лавочник, ростовщик и т. п.
Низшие слои среднего сословия: мелкие промышленники, мелкие торговцы и рантье, ремесленники и крестьяне – все эти классы опускаются в ряды пролетариата, частью оттого, что их маленького капитала недостаточно для ведения крупных промышленных предприятий и он не выдерживает конкуренции с более крупными капиталистами, частью потому, что их профессиональное мастерство обесценивается в результате введения новых методов производства. Так рекрутируется пролетариат из всех классов населения.
Пролетариат проходит различные ступени развития. Его борьба против буржуазии начинается вместе с его существованием.
Сначала борьбу ведут отдельные рабочие, потом рабочие одной фабрики, затем рабочие одной отрасли труда в одной местности против отдельного буржуа, который их непосредственно эксплуатирует. Рабочие направляют свои удары не только против буржуазных производственных отношений, но и против самих орудий производства; они уничтожают конкурирующие иностранные товары, разбивают машины, поджигают фабрики, силой пытаются восстановить потерянное положение средневекового рабочего.
На этой ступени рабочие образуют рассеянную по всей стране и раздробленную конкуренцией массу. Сплочение рабочих масс пока является еще не следствием их собственного объединения, а лишь следствием объединения буржуазии, которая для достижения своих собственных политических целей должна, и пока еще может, приводить в движение весь пролетариат. На этой ступени пролетарии борются, следовательно, не со своими врагами, а с врагами своих врагов – с остатками абсолютной монархии, землевладельцами, непромышленными буржуа, мелкими буржуа. Все историческое движение сосредоточивается, таким образом, в руках буржуазии; каждая одержанная в таких условиях победа является победой буржуазии.
Но с развитием промышленности пролетариат не только возрастает численно; он скопляется в большие массы, сила его растет, и он все более ее ощущает. Интересы и условия жизни пролетариата все более и более уравниваются по мере того, как машины все более стирают различия между отдельными видами труда и почти всюду низводят заработную плату до одинаково низкого уровня. Возрастающая конкуренция буржуа между собою и вызываемые ею торговые кризисы ведут к тому, что заработная плата рабочих становится все неустойчивее; все быстрее развивающееся, непрерывное совершенствование машин делает жизненное положение пролетариев все менее обеспеченным; столкновения между отдельным рабочим и отдельным буржуа все более принимают характер столкновений между двумя классами. Рабочие начинают с того, что образуют коалиции[9] против буржуа; они выступают сообща для защиты своей заработной платы. Они основывают даже постоянные ассоциации для того, чтобы обеспечить себя средствами на случай возможных столкновений. Местами борьба переходит в открытые восстания.

Рабочие время от времени побеждают, но эти победы лишь преходящи. Действительным результатом их борьбы является не непосредственный успех, а все шире распространяющееся объединение рабочих. Ему способствуют все растущие средства сообщения, создаваемые крупной промышленностью и устанавливающие связь между рабочими различных местностей. Лишь эта связь и требуется для того, чтобы централизовать многие местные очаги борьбы, носящей повсюду одинаковый характер, и слить их в одну национальную, классовую борьбу. А всякая классовая борьба есть борьба политическая. И объединение, для которого средневековым горожанам с их проселочными дорогами требовались столетия, достигается современными пролетариями, благодаря железным дорогам, в течение немногих лет.
Эта организация пролетариев в класс, и тем самым – в политическую партию, ежеминутно вновь разрушается конкуренцией между самими рабочими. Но она возникает снова и снова, становясь каждый раз сильнее, крепче, могущественнее. Она заставляет признать отдельные интересы рабочих в законодательном порядке, используя для этого раздоры между отдельными слоями буржуазии. Например, закон о десятичасовом рабочем дне в Англии.
Вообще столкновения внутри старого общества во многих отношениях способствуют процессу развития пролетариата. Буржуазия ведет непрерывную борьбу: сначала против аристократии, позднее против тех частей самой же буржуазии, интересы которых приходят в противоречие с прогрессом промышленности, и постоянно – против буржуазии всех зарубежных стран. Во всех этих битвах она вынуждена обращаться к пролетариату, призывать его на помощь и вовлекать его таким образом в политическое движение. Она, следовательно, сама передает пролетариату элементы своего собственного образования, т. е. оружие против самой себя.
Далее, как мы видели, прогресс промышленности сталкивает в ряды пролетариата целые слои господствующего класса или, по крайней мере, ставит под угрозу условия их жизни. Они также приносят пролетариату большое количество элементов образования.
Наконец, в те периоды, когда классовая борьба приближается к развязке, процесс разложения внутри господствующего класса, внутри всего старого общества принимает такой бурный, такой резкий характер, что небольшая часть господствующего класса отрекается от него и примыкает к революционному классу, к тому классу, которому принадлежит будущее. Вот почему, как прежде часть дворянства переходила к буржуазии, так теперь часть буржуазии переходит к пролетариату, именно – часть буржуа-идеологов, которые возвысились до теоретического понимания всего хода исторического движения.
Из всех классов, которые противостоят теперь буржуазии, только пролетариат представляет собой действительно революционный класс. Все прочие классы приходят в упадок и уничтожаются с развитием крупной промышленности, пролетариат же есть ее собственный продукт.
Средние сословия: мелкий промышленник, мелкий торговец, ремесленник и крестьянин – все они борются с буржуазией для того, чтобы спасти свое существование от гибели, как средних сословий. Они, следовательно, не революционны, а консервативны. Даже более, они реакционны: они стремятся повернуть назад колесо истории. Если они революционны, то постольку, поскольку им предстоит переход в ряды пролетариата, поскольку они защищают не свои настоящие, а свои будущие интересы, поскольку они покидают свою собственную точку зрения для того, чтобы встать на точку зрения пролетариата.
Люмпен-пролетариат, этот пассивный продукт гниения самых низших слоев старого общества, местами вовлекается пролетарской революцией в движение, но в силу всего своего жизненного положения он гораздо более склонен продавать себя для реакционных козней.
Жизненные условия старого общества уже уничтожены в жизненных условиях пролетариата. У пролетария нет собственности; его отношение к жене и детям не имеет более ничего общего с буржуазными семейными отношениями; современный промышленный труд, современное иго капитала, одинаковое как в Англии, так и во Франции, как в Америке, так и в Германии, стерли с него всякий национальный характер. Законы, мораль, религия – все это для него не более как буржуазные предрассудки, за которыми скрываются буржуазные интересы.
Все прежние классы, завоевав себе господство, стремились упрочить уже приобретенное ими положение в жизни, подчиняя все общество условиям, обеспечивающим их способ присвоения. Пролетарии же могут завоевать общественные производительные силы, лишь уничтожив свой собственный нынешний способ присвоения, а тем самым и весь существовавший до сих пор способ присвоения в целом. У пролетариев нет ничего своего, что надо было бы им охранять, они должны разрушить все, что до сих пор охраняло и обеспечивало частную собственность.
Все до сих пор происходившие движения были движениями меньшинства или совершались в интересах меньшинства. Пролетарское движение есть самостоятельное движение огромного большинства в интересах огромного большинства. Пролетариат, самый низший слой современного общества, не может подняться, не может выпрямиться без того, чтобы при этом не взлетела на воздух вся возвышающаяся над ним надстройка из слоев, образующих официальное общество.
Если не по содержанию, то по форме борьба пролетариата против буржуазии является сначала борьбой национальной. Пролетариат каждой страны, конечно, должен сперва покончить со своей собственной буржуазией.
Описывая наиболее общие фазы развития пролетариата, мы прослеживали более или менее прикрытую гражданскую войну внутри существующего общества вплоть до того пункта, когда она превращается в открытую революцию, и пролетариат основывает свое господство посредством насильственного ниспровержения буржуазии.
Все доныне существовавшие общества основывались, как мы видели, на антагонизме между классами угнетающими и угнетенными. Но, чтобы возможно было угнетать какой-либо класс, необходимо обеспечить условия, при которых он мог бы влачить, по крайней мере, свое рабское существование. Крепостной в крепостном состоянии выбился до положения члена коммуны так же, как мелкий буржуа под ярмом феодального абсолютизма выбился до положения буржуа. Наоборот, современный рабочий с прогрессом промышленности не поднимается, а все более опускается ниже условий существования своего собственного класса. Рабочий становится паупером, и пауперизм растет еще быстрее, чем население и богатство. Это ясно показывает, что буржуазия неспособна оставаться долее господствующим классом общества и навязывать всему обществу условия существования своего класса в качестве регулирующего закона. Она неспособна господствовать, потому что неспособна обеспечить своему рабу даже рабского уровня существования, потому что вынуждена дать ему опуститься до такого положения, когда она сама должна его кормить, вместо того чтобы кормиться за его счет. Общество не может более жить под ее властью, т. е. ее жизнь несовместима более с обществом.
Основным условием существования и господства класса буржуазии является накопление богатства в руках частных лиц, образование и увеличение капитала. Условием существования капитала является наемный труд. Наемный труд держится исключительно на конкуренции рабочих между собой. Прогресс промышленности, невольным носителем которого является буржуазия, бессильная ему сопротивляться, ставит на место разъединения рабочих конкуренцией революционное объединение их посредством ассоциации. Таким образом, с развитием крупной промышленности из-под ног буржуазии вырывается сама основа, на которой она производит и присваивает продукты. Она производит прежде всего своих собственных могильщиков. Ее гибель и победа пролетариата одинаково неизбежны.



 
 
Next chapter